Эта мысль, эта истина пропитала плоть, кровь и сознание Семёна Нартахова, определяла его дальнейшую жизнь и поступки. Только осмысленное добро, только забота о людях с тех пор делали жизнь Нартахова оправданной и нужной. И ещё Нартахов знал, что он обязан жить, чтобы платить непреходящий, неубывающий долг памяти Ерёмина и памяти других дорогих и близких ему людей.

— Вы Нартахов?

В сумерках зимнего утра Семён Максимович увидел около себя женщину в халате. По худобе и маленькому росту её вполне бы можно было принять за подростка, но голос, низкий, с натруженной или простудной хрипотцой, мог принадлежать только пожилой женщине.

— Я, — торопливо ответил Нартахов.

— Тебе, — женщина бросила на тумбочку небольшой пакет.

— Что это?

— Конфеты.

— Я не просил конфет.

— Мало что не просил. Принесли, и всё.

— Да кто принёс-то?

— Дружки твои, — начала сердиться женщина. — Притащились в больницу ни свет ни заря, колотятся в дверь, принимай передачу, пускай на свидание. Дай волю, так ночью будут приходить. Я их прогнать хотела, а они говорят — мы рабочие, на смену идём, прими передачу ради бога. А я смотрю — в пакете бутылка. Вот конфеты только и взяла.

— Так в бутылке-то, скорее всего, молоко было.

— Что? — женщина возмущённо всплеснула руками. — Это вы кому-нибудь другому рассказывайте. Мужик мужику в бутылке не может принести ничего, кроме водки.

— Кто же это был-то? — больше сам себя спросил Нартахов.

— Откуда мне знать. — Женщина заглянула под кровать: — Есть, нет?

— Что есть? — не понял Нартахов.

— Ну, в судне, в утке.

— Нет-нет, — поспешно ответил Нартахов. — Если что, так я сам. Звать-то вас как?

— Называйте санитаркой, — всё так же грубовато ответила женщина.

Нартахов взял с тумбочки конфеты, попросил:

— Возьмите, пожалуйста.